Sticky Post
Чукча не писатель, чукча - читатель.

ПСС АБС
umklaydet1
ПСС АБС. 3-й том в бумаге в "Млечном пути" - http://litgraf.com/detail.html?book=1003

памяти папы
umklaydet1
К посту выше.
Папа вел дневники... Осталось много написанного. Здесь даю запись от 29.01.53. Воспоминание о войне...

Из окна хорошо видны в лунном свете хата и сарай наших соседей. Вокруг властвует торжественная тишина - глубокая ночь, только легкий морозный ветерок подкрадывается к голой вишенке и колышет ее, но она ни звука, будто нашло на нее какое-то оцепенение. Тишина эта очаровывает, и нужно совсем немного времени, чтобы забыть невзгоды в настоящем. От воспоминаний прошлого, хотя оно было, может, и тяжелее настоящего, делается все же легче. А вспоминать есть о чем. Здесь каждый малейший кусочек земли для меня таит в себе тысячу воспоминаний, начиная от раннего детства. Вот здесь, у самой хаты, где сейчас тускло поблескивает лед, стояла когда-то шелковица. Помнится, она была до того ободранная со всех сторон, что приходилось удивляться, какими судьбами это она держится на белом свете. Ветки ее расстилались по кровле нашей хаты, как будто защищали ее от напасти. А пришли немцы, срубили дерево, и стало сразу пусто около хаты. Но это потом. А до этого разве можно забыть тот длинный-предлинный летний месяц, когда я лежал под шелковицей с опухшей ногой, которую у меня тогда же грозился отнять злой врач в Каневе.
Тогда я был в сущности еще ребенком, но помнить - помню. И подумать только: спасла слепая материнская любовь, мама решительно отказала в этом врачам, она скорее согласна была видеть меня мертвым, чем безногим.
Потом, помню, снова всевозможные компрессы, и через месяц я поднялся на ноги. На память мне остался только шрам на ноге ниже колена, где тогда в конце болезни из глубины вышел поверх серпик запекшейся крови.
Теперь нет той шелковицы, которая заступалась за меня перед безжалостным палящим летним солнцем. Теперь двор пустой, он покрыт неглубоким снегом. В  этом снегу вон собака протоптала дорожку от нашей хаты к соседям. Да, в войну я тоже бежал примерно по этой дорожке. Дело было так.
Немцы зверели все больше, по мере того как убеждались в своем безнадежном положении. Они несколько дней подряд заезжали машиной в село и, застрелив кого-нибудь из жителей села,  уезжали. В один из таких дней мы с ребятами катались на коньках. По льду, покрывающему поток, коньки скользили как по маслу. Душа как-то по-особенному радовалась, прямо-таки аж дух захватывало. Кажется, я еще никогда не катался на коньках с таким огромным удовольствием.
Кто-то из ребят сказал, что где-то слыхал, будто немцы сегодня собираются в нашем селе воробьев стрелять. И, удивительно, мы все поверили этому невинному вымыслу, поверили - и поэтому были совсем спокойными, когда из села к нам в овраг донеслась частая винтовочная стрельба. Мы продолжали гулять, не обращая на это никакого внимания. Нас привели в себя бегущие оврагом мужчины, которые спасались от немцев. Это были пожилые мужчины, отпустившие длинные бороды, лишь бы спастись от "проклятого фрица".
Окрик: "Черти! Удирайте, а то вас здесь постреляют", - вышиб из наших тел всю бодрость и энергию. Я сразу почувствовал страшную усталость, тело обмякло, обессилело, и я опустился на ближайщую кочку. Когда я снимал коньки, каждый выстрел, который звучал уже довольно близко, как будто вколачивал мне в грудь какой-то тяжелый, гнетущий камень.
Волнуясь за судьбы родных, я осторожно начал пробираться домой. На улице было много наших людей, они стояли молча. Для чего их согнали сюда немцы, было неизвестно. Мне предстояло преодолеть открытое пространство - свой огород. Снег доходил выше колен, пробраться незамеченным здесь было совсем невозможным. "Либо - пан, либо - пропал", - решил про себя и быстро зашагал к своей хате. Как это меня не заметил ни один немец, я и сегодня не понимаю. По мне уже "справляли" похороны. Мама и брат плакали изо всех сил, отец лежал на лежанке и стонал, - он был болен. Я и сейчас помню, как он укоризненно покачал головой, глядя на меня, и первым решил, что мне следует скрыться, хотя мама стояла все-таки на том, чтобы "эвакуироваться", как это предложили всем немцы. Вера в доброту людей никогда не оставляла моей матери, она не понимала того, что немцы просто бесились от злости. И только когда забежала к нам соседка и со слезами на глазах, дрожащим от волнения и страха голосом поведала нам страшную повесть - немцы замучили насмерть молодого парня из нашего села, потом уже мертвого его изрезали в куски, - мать моя поняла, что единственный выход в том, чтобы спрятаться. И вот тогда-то я и собирался побежать по дорожке, которую сейчас протоптала собака, но не тут-то было. К нам во двор заскочил раскрасневшийся жирный эсэсовец в меховой коротенькой тужурке с револьвером в руке, который он наставил мне прямо в грудь и что-то говорил и говорил, захлебываясь своими же словами, как сумасшедший.
"Смерть", мелькнуло у меня в сознании. Но вдруг в сенях показалась моя мама. Она, видимо, собиралась вскрикнуть, но так и застыла на пороге с глазами, полными ужаса. Немец вдруг перевел пистолет на нее и взмахом руки приказал ей следовать на улицу. Мама шла медленно, поминутно поглядывая на меня и как бы не веря своим глазам, что я остался жив.
Когда мама добрела уже до ворот, немец также вдруг оставил ее и побежал вдоль улицы, там послышался пистолетный выстрел и через минуту завопила старушка-соседка. Из причитаний ее было ясно, что тот немец, а, может быть, другой застрелил ее мужа.
Мама тронулась с места первая, она быстро подошла ко мне и еще скорее проговорила: "Прятайся, сыночек..."
С этой стороны, где на ветру покачивается вишенка, я пробежал мимо сарая. В этом сарае было много соломы, и я не замедлил скрыться в ней. Лежу и дух притаил.
Слышатся крики и причитания соседки над мертвым мужем, ругаются и стреляют немцы, где-то совсем близко плачет ребенок. Чувствую, как по спине что-то пробежало, потом уже медленнее проползло по шее. Это мыши путешествуют по мне, вероятно полагая, что я уже мертв. Хорошо было бы разубедить их в этом, но зачем рисковать, ведь, может быть, в данный момент здесь, в сарае, стоит немец и высматривает себе живую мишень. Никак неохота из-за какой-то дурацкой мыши превращаться в такую мишень.
Я лежал очень долго, мне казалось, что уже прошла целая вечность, и только когда стемнело, ко мне пришла мама, и мы вместе с нею перебрались по лесенке на чердак сарая. Здесь были все соседи и мой братишка Вася. Отец остался в хате. Говорили шепотом, советовались, как быть дальше. Говорили о том, что по всему селу выставлены патрули, которые, конечно, перестреляют всех, кого только им удастся подметить за эту длинную зимнюю ночь.
Было решено перебраться в блиндаж, находившийся в саду, туда путь лежал по еще недостаточно прочному насту, который ужасно громко трещал под ногами. Как живые тени двигались мы вот в такую, как сейчас, лунную ясную ночь. Было совершенно тихо, вдруг... выстрел... другой... Душа побежала в пятки, инстинктивно мы все поприседали, но когда поняли, что это не относится к нам, зашагали дальше. Когда я юркнул в темное отверстие блиндажа, не верилось, что уже пройден этот страшный путь и что здесь, по крайней мере до утра, мы находимся все-таки в безопасности.
Я вспомнил об отце, который один остался в хате, и у меня мурашки полезли по спине от мысли, что на лежанке уже не отец, а холодный, чужой труп.
Даже я не спал всю ночь. В течение этого времени было пережито столько страха, что его не переживешь за целый десяток лет мирной, спокойной жизни.
Рано утром мы осторожно перебрались за поток через овраг и приютились в одиноко стоявшей под горой хате, где жил мой друг детства Ваня. В хате было полно людей, здесь немцев не боялись, верили, что, опасаясь нападения партизан, они не пойдут сюда.
Уже днем, когда в селе снова началась стрельба, мы перебрались на чердак, где пахло сухим свежим сеном. Вдруг с хаты донесся пронзительный отчаянный крик. Мы с Ваней спустились по лестнице вниз и узнали, что случилось. На полу лежала девочка с простреленной грудью. Густая кровь запеклась на синей ее блузочке. Это немец стрелял сюда от того сарая, где я вчера прятался. Все люди лежали, а девочка схватилась на ноги, подбежала к окну и в этот же момент упала, резко вскрикнув. Кое-как ей перевязали рану, и она перестала кричать, только стон, раздирающий душу, вылетал из ее груди. Все считали, что девочка умирает, и мать плакала над ней как над умершей. Но девочка осталась жить, хотя и стала калекой.
Все люди удивлялись, как это не убило ребенка, находящегося все время в люльке. Темные вмятины на белой стене обозначили следы пуль. Выходило, что пули окружали веером люльку, но ни одна из них даже не задела ее. Женщины говорили, что ребенка спасла какая-то высшая сила.
Вечером сестра Вани прокралась за водой. Колодец находился в овраге, и мы в окно увидели, как оттуда бежала девушка с пустыми ведрами и бледным от испуга лицом. У самого колодца лежал труп их бабушки: в общей суматохе никто сразу и не заметил ее отсутствия. Такое сообщение снова всех напугало, и нас заставили лезть опять на чердак. Как-то детское любопытство взяло верх над страхом: хотелось хоть краем глаза посмотреть на убитую бабушку. Мы видели ее живой совсем недавно и трудно было представить себе, как она выглядит мертвой. У меня уже начал складываться план, как незаметно проскользнуть к колодцу, но когда немцы открыли частую стрельбу по этой хате и пули продырявили ее сразу в нескольких местах, - мой план исчез так же быстро, как и появился.
Все лежали на сыром земляном полу, и было желание влипнуть в этот пол, раствориться в нем, стать невидимкой.
Не обнаружив никаких признаков, свидетельствующих о том, что в этой хате есть живые люди, немцы все же побоялись подходить к ней, такой большой страх был у них при воспоминании о партизанах. Они, наверное, хорошо помнят, как на прошлой субботе их машину встретили свинцовым градом люди в белых маскхалатах.
Через некоторое время мы с Ваней снова полезли на чердак и оставались там до вечера, которого все ожидали как своего спасителя. Было решено удирать в горы, а мне не терпелось узнать, что с моим отцом, жив ли он.
С наступлением темноты к нам прилетел запах гари и дыма. В первую минуту нам показалось, что горит эта же хата, и мы, пригнувшись, полезли по чердаку узнать, где горит. Послышался стук сапог на лестнице, было совсем темно, и от мысли, что к нам лезет немец, становилось жутко. Но это была моя мама. Она тихо окликнула нас и сообщила, что горит домик, в котором до войны помещался сельсовет. Ветра почти не было, но так как хаты возле горевшего домика стояли очень густо, то все опасались большого пожара. Наша хата находилась тоже совсем близко от этого страшного места.
Больше никто не стрелял, по-видимому, немцы с наступлением темноты подожгли здание сельсовета и еще несколько хат в другом месте села и ушли из села. Для того чтобы уйти в горы, нужно было иметь с собой запас пищи хоть на несколько дней. И только собралась моя мама и еще несколько соседок идти домой, как одна из женщин, наблюдавшая в окно, отпрянула от него и как-то приглушенно вскрикнула: "Идут!.." Кто идет, спрашивать не стали, наверное, всем показалось, что это уже пришла смерть, и в хате поднялся такой громкий плач, что если бы хоть один немец был в селе, он бы обязательно услышал, что здесь для него скрыт "лакомый кусок". Наспех попрощались друг с другом, как перед смертью. Мама целовала меня и Васю и плакала, плакала... Но во дворе по-прежнему оставалось тихо. И когда какой-то дедушка выглянул в окно, все отчетливо услышали его злой смешок и затем - ругань.
Оказывается, вместо двух немцев, что перелазили через заборчик, к хате прошла лошадь, ее большая голова показалась в окне. Видно было, что она голодная... А я злился на себя - ведь уже тогда я понимал, что мужчине бояться стыдно, и вместе с тем так испугался.
Когда страх постепенно прошел, мы двинулись в путь. Пожар как раз разошелся вовсю, и вокруг нашей хаты падала недогоревшая солома. Никак не верилось, что хата останется, мне каждую минуту казалось, что вот-вот она вспыхнет гигантской свечей. Опять же я шел по стежке от вишенки у соседского сарая и к своей хате. О, как мне страшно стало, когда я увидел, что дверь в сенях открыта настежь. Мама шла, еле сдерживая слезы, и, когда вошли в хату, она не заплакала, а почти закричала: отца на лежанке не было. В промежутке между причитаниями матери я услышал тихий стон, который доносился из чердака нашей хаты. Уже потом отец рассказал, как он обманул немцев: он оставил открытыми и сени и хату, а сам перебрался на чердак. Страх смерти прибавил ему сил и он сумел преодолеть этот трудный путь.
Но сейчас было не до разговоров: надо было скорее собрать кое-какую провизию и отправляться в путь. Теперь отец решил идти вместе с нами, несмотря на свое бессилие и высокую температуру. Мама еще успела заскочить в сарай: там ведь была свинья и к ней уже больше суток никто даже не заглядывал. Голодная, она все же не кричала, она, наверное, тоже понимала, что такое страх.
Мы проходили мимо догоравшего здания сельсовета. По углам его из кучи пепла торчали столбы, которые еще не успело пожрать ненасытное пламя, и они горели как свечи или как факелы огромных размеров.
Мы ушли в горы и вернулись оттуда только тогда, когда немцы уже и носа не смели показывать в нашем селе.

памяти папы
umklaydet1
Сегодня 10 лет как пропал папа. Буквально - ушел из дому и не вернулся. Прости, папа, мы так и не смогли тебя отыскать...

ПСС АБС
umklaydet1
2-й том в бумаге в "Млечном пути" - http://litgraf.com/detail.html?book=1002

ПСС АБС.
umklaydet1
Из фейсбука:

21 июня я подписал договор с Андреем Стругацким на издание полного собрания сочинений АБС под редакцией люденов в 33 томах. 1 том выйдет из печати в августе. Затем планирую выпускать по 1 тому в месяц.


ПСС АБС.
umklaydet1
Вышел 16-й том. http://litgraf.com/detail.html?e=1&book=1016

ПСС АБС.
umklaydet1
ПСС АБС. Вышел 15-й том. http://litgraf.com/detail.html?e=1&book=1015

ПСС АБС
umklaydet1
Вышел 14-й том. http://litgraf.com/detail.html?e=1&book=1014

Всех - с наступающим!
umklaydet1
aSHTVUzZwPw.jpg

ПСС АБС
umklaydet1
13-й пошел... http://litgraf.com/eshop.html?shop=10

?

Log in

No account? Create an account